Про великих и кретинов

ВОДКА

Кулешов пришел к своим друзьям пить водку.
На столе стояли бутылки, зеленела петрушка. Кулешов достал из сумки банку грибов, хлеб и бутылку минеральной воды. Друзья очень обрадовались.
Чуть позже пришли девушки. Они были ярко намазаны помадой и тушью. Девушки громко ржали и плевались.
Кулешов сильно стеснялся своей лысины и кривых пальцев на руках. Он непрерывно кашлял и улыбался.
Всех пригласили к столу. Кулешов сразу же опрокинул на себя пиалу с салатом. Одна из девушек бросилась вытирать ему штаны и рубашку. Кулешов засмущался.
Друзья начали издеваться над Кулешовым, неприлично выражаясь и жестикулируя.
Кулешов обозвал своих друзей кретинами и убежал на балкон.
Одна из девушек выпила стакан водки и упала на пол. Начались танцы.
Через час Кулешов был пьян и весел. Он провожал девушку домой и ни капельки не стеснялся ни своей лысины, ни кривых пальцев.

СУББОТА

Тихим осенним утром, в очередную субботу, Кулешов проснулся и сразу же ощутил всем нутром своим, что положение его очень тяжелое. Утро не предвещало ничего хорошего. Он ощущал жгучую горечь во рту, покалывание в животе, беспощадные удары в мозг.
На кухне квакало радио, и чей-то до боли знакомый голос разговаривал с диктором.
Кулешов узнал голос жены. Из кухни доносился запах жареных гренков и какао.
Кулешова стало немного штормить. Он представил, как будет пилить жена за пропитые деньги, за грязные брюки, за чрезмерный интерес к посторонним женщинам.
Кулешов сделал попытку встать, но в глазах потемнело, и он уткнулся носом в мокрую от пота подушку.
Вдруг в комнату вошла жена с подносом, а на подносе - графинчик с газированной водой и пачка папирос. Она поцеловала Кулешова в лоб и присела рядом. Жена была очень красива. Кулешов не верил своим глазам. Он смотрел на нее и не мог оторваться.
На кухне квакало радио, и чей-то до боли знакомый голос разговаривал с диктором.
Кулешов приоткрыл глаз и понял, что проснулся. Сухость во рту, покалывание в животе, беспощадные удары в мозг сводили Кулешова с ума.
Было тихое, ясное осеннее утро. Суббота.

ПОДРУГА ДЕТСТВА

Ранним утром Кулешов позвонил подруге детства и предложил ей погулять с ним вечером. Подруга сильно удивилась, но дала согласие, лишь отругав Кулешова за звонок, разбудивший ее.
Пообедав в заводской столовой, Кулешов пошел домой. Он сильно волновался перед свиданием. В груди что-то двигалось, во рту было сухо. Когда он брился, то порезал щеку. Раковина моментально наполнилась бурой кровью. Кулешов зло шипел и бормотал себе под нос страшные ругательства. Он заклеил щеку пластырем - пластырь оторвался. Кулешов залил порез йодом и заскакал по комнате. Потом он долго гладил рубашку и прожег на груди дырку.
Когда Кулешов пришел к месту свидания, желание погулять с подругой переросло в мысль жениться на ней. Но тут он вспомнил, что его квартира требует капитального ремонта, что по ночам он долго не спит, что денег на свадьбу у него нет. Кулешов постоял еще несколько секунд и быстро зашагал к автобусной остановке.
Дома он лег на пол, укрылся одеялом и стал рассматривать узоры на обоях.
В этот день Кулешов понял, что больше никогда не будет звонить по утрам женщинам, а тем более - подругам детства.

МОНЕТКА

Кулешов собирался в гости к своему лучшему другу. Друг жил на конечной остановке автобуса.
Кулешов выбрил себе виски и стал похож на облинявшего пса. Где-то вдали играл оркестр и кричали дети. Выйдя из подъезда, Кулешов закурил, огляделся и зашагал по асфальтовой дорожке.
Придя к своему другу, Кулешов понял, что пришел к другому человеку, а не к тому, которого знал раньше.
Ему стало грустно и почему-то жалко себя. Выпив чая, выкурив несколько папирос, он попрощался с другом и ушел.
Он долго бродил по вечерним аллеям. В воздухе пахло цветами и духами, звенели пустые бутылки, летали разноцветные воздушные шары. Только Кулешов не замечал всего этого.
Он шел медленно, свесив голову на грудь и спотыкаясь. Нащупав в кармане монетку, Кулешов бросил ее на землю, и она укатилась, слегка позвякивая.
Он неожиданно вспомнил то, что ему говорили и чему учили, когда он научился говорить и делать первые шаги. Ему стало грустно.
Улицы пустели, последние троллейбусы укатили в парк, люди разошлись по домам, а Кулешов стоял и ждал, что к нему вернется та монетка, которую он бросил.

ПИВНАЯ ИСТОРИЯ

- Заткнись, сволочь ! Убью ! - кричал Кулешов, замахиваясь на жену ботинком.
- Изверг ! Пьяница ! - противным голоском визжала она.
Вечером Кулешов обещал починить шкаф. Дверца отвалилась еще три месяца назад. Но утром сказал жене, что пойдет за пивом. Жена, конечно, закатила истерику, но Кулешов все-таки ушел.
Пройдя половину пути, Кулешов споткнулся и уронил банку, в которую собирался налить пива. Раздался лязг, а затем заковыристый матюг. Однако Кулешов не повернул назад, надеясь выпить пива прямо у ларька. Он занял очередь, полез в карман и побледнел от злости. Кошелек остался в других брюках.
Грязно ругаясь и толкая прохожих, Кулешов долетел до дома. Он разделся, закурил, взял молоток, гвозди и начал ремонтировать шкаф.
Кулешов постепенно приходил в себя, он даже слегка повеселел. А на кухне довольная жена готовила обед.

ЖЕНА

Кулешов сидел за столом с уныло-кислым выражением лица. Он рассматривал свои выбитые зубы. Они лежали на ладони - желтые с серым налетом. Рядом на холодном полу лежала собака. Объевшись рыбы, она громко икала. Жена Кулешова умерла и лежала, завернутая в грязную простыню в соседней комнате. Прошло уже несколько дней, и она начала немного пованивать. Кулешов очень сильно расстраивался по этому поводу. Со дня на день должна была приехать в гости теща. Три дня назад Кулешов пропил последние деньги.
Кулешов сплюнул в мусорное ведро, походил по комнате, вытер тряпкой собачью лужу и пошел посмотреть на жену. Заглянув в комнату, Кулешов заплакал, закрыл тихонечко дверь и ушел на работу.

ТАК РОЖДАЮТСЯ ПРАЗДНИКИ

Несколько лет назад проектное бюро одного из заводов приняло на работу молодого специалиста. Им была неисправимая, но весьма талантливая личность - Кулешов. В первый же день работы Кулешов заснул, прислонившись плечом к кульману. Целый час бесстыдно храпел, чем произвел неизгладимое впечатление на юную особу, работавшую рядом.
Кулешова вызвали к директору. Там он долго извинялся, давал клятвы и чуть не довел директора до слез.
На следующий день Кулешов проспал и явился на работу в начале третьего. В этот же день он украл у буфетчицы солнцезащитные очки, плюнул в лицо главному инженеру...
Несколько лет провел Кулешов на заводе. И в один прекрасный день уволился. И этот день до сих пор считают на заводе праздничным. Вывешивают государственные флаги, моют полы, поздравляют друг друга.

СМЕРТЬ КУЛЕШОВА

Эта ужасная история случилась на исходе теплого сентябрьского дня. Солнце закончило свою работу и медленно сползало за горизонт. Кулешов гулял в березовой роще, недалеко от железной дороги. В очередной раз он уволился с работы и был свободен и весел. Возвращаясь домой, Кулешов увидел на рельсах большую рыжую собаку, а вокруг нее свору пушистых бесформенных щенков. Он остановился, глядя на них с лучезарной улыбкой. Вдруг раздался страшный гудок и появился длинный зеленый поезд. Он приближался все ближе.
Собака начала перетаскивать своих детей с его пути. Кулешов ликовал в душе, поражаясь уму рыжей собаки - мамы.
Поезд был уже совсем близко, и тут Кулешов обмер. На рельсах остался последний щенок. Он звал на помощь и громко пищал.
Все решилось в считанные секунды. Кулешов бросился спасать щенка.
Ослепительный блеск рельс, пятна машинного масла на сером граните и глупая мордашка щенка - это все, что видел Кулешов в последние секунды своей жизни.
Из вагонов выскочили люди. Они громко кричали и суетились. Тело Кулешова лежало на земле, и рыжая собака, склонившись над ним, лизнула бледное мертвое лицо.

МЫСЛИ

Сидели мы с приятелем на кухне. Курили, пили чай, беседовали. И вот что выяснили.
Ведь выходит, что сын Бурлакова - Бурлаков, сын Кожедуба - Кожедуб, сын Киселева - Киселев...
Вот какие мысли приходят в голову, когда сидишь на кухне, пьешь чай, беседуешь, куришь...

ЖЕНА И УЛЕТЕВШИЙ БАТОН

Поэт Попов зашел в гастроном и купил пакет молока и батон. Пекло солнце. Попов шел по раскаленной набережной, истекал потом и, по своему обыкновению, что-то бурчал под нос.
Попов сел на лавочку и закурил. Вдруг батон, который поэт держал в руке, задергался, зашипел и взвился в небо. Попов ничуть не удивился, а только приложил ладонь ко лбу, закрывшись от солнца, и стал наблюдать за полетом батона. Когда батон скрылся из вида, Попов поднялся и пошел дальше, крепко сжимая в руке пакет молока. Попов боялся, что пакет тоже улетит, и он останется без ужина.
Но вскоре мысли о собственной роли в мировой литературе и о гениальности своих творений увлекли Попова настолько, что он позабыл о своих опасениях и шел, размахивая руками и перекидывая пакет из руки в руку. Так Попов добрался до дома.
Приняв душ. поэт включил телевизор, радио и магнитофон и собрался ужинать. Но только он открыл пакет, молоко стало булькать и пенится. Молоко превратилось в кровь. Попов нахмурился, но через мгновение улыбнулся, взял ручку и записал в дневнике:
"Здравствуй, дружище! Жизнь меняется каждый час. Вчера еще я был свободным человеком, беспечным мастером слова, художником, а сегодня я - молодожен! Да, да, не удивляйся! Семья, мой друг, семья. Теперь семья. Жена моя - красавица неописуемая. Лучше женщины я не встречал. Она прекрасна! Ангел! Цветок! Она так любит меня, былиночка моя! О, она - моя Муза! Это моя любовь. Русые волосы, голубые глаза, большая грудь! Не женщина, а кровь с молоком, - Попов поднял голову, вслух усмехнулся, - Кровь с молоком, - и продолжил: Ты, дружище, не представляешь, как я счастлив..." Попов кружился по комнате в вальсе, держа на вытянутых руках пакет с кровью. Он подносил его к лицу, целовал, терся об него носом, ласково шептал.
Укладываясь спать, Попов положил пакет с собой в постель. Утром он поцеловал пакет, погладил его и умчался на работу. Его коллеги заметили, что весь день Попов куда-то звонил, но на том конце провода не отвечали, и он ужасно волновался, хватался за сердце, пил успокоительное.
Спеша домой, Попов заметил движущийся в его направление батон, уже зачерствевший и пыльный. Попов остановился,
батон подлетел к нему и повис в воздухе.
- Возьми меня обратно к себе, пожалуйста, - сказал он.
- Не могу, я теперь человек семейный. Не могу, - Попов улыбнулся, - Ты уж держись как-нибудь, а будет совсем трудно, прилетай. Может, помогу чем.
- Ладно, понимаю, - сказал батон и, взвизгнув, улетел.
Дома Попов страшно удивился, что до сих пор не готов ужин, жена лежит в кровати и дрыхнет. Попов топнул ногой и сбросил пакет на пол. Кровь растеклась по ковру. Пока Попов ходил за тряпкой, пакет завертелся, запрыгал и наполнился молоком. Попов взял его и понес на кухню. Только Попов налил молока в чашку, в окно кто-то постучал. Попов отодвинул занавеску, открыл форточку, и в нее, пыхтя, влетел батон.
Попов нервно засмеялся, схватил его и откусил, запив молоком. Поужинав, поэт записал в дневнике, что развелся и теперь наслаждается свободой.

МУКИ

Поэт Попов сидит за столом в своем рабочем кабинете и разбирает бумаги. Желтые кладет в стол, а разноцветные и с цифрами - себе в карман.
Вентилятор обдувает его, крепко заваренный чай, холодный чай утоляет жажду. Попов находится в прекрасном расположении духа. Ничто не тревожит его.
Вдруг лицо его багровеет, он откладывает бумаги и выпрямляет спину. Попов что-то шепчет, пучит раскрасневшиеся глаза, грызет ногти, тарабанит пальцами по крышке стола. Его трясет, он смеется. Смех переходит в истерический плач. Попов вскакивает из-за стола и ходит из угла в угол. Попов крутит головой и шепчет:
"У синей реки,
За белой горой
Небеса, словно
Осенью листья..."
Шепот прерывает приступ кашля. Попов краснеет еще больше. Жилы на шее и вены на лбу надуваются. Попов садится на колени и начинает звонко чихать, брызгая слюной.
Потом шепчет опять:
"У белой реки,
На склоне холма,
Трава, как
Рождественский снег..."
Попов садится за стол, берет ручку и записывает что-то, криво улыбаясь.
Вскоре лицо его принимает нормальный цвет, руки не дрожат. И через пару минут он, как ни в чем не бывало, спокойно перебирает бумаги и пьет чай.
Так Попов творит. Резкий приступ вдохновения способен превратить спокойную жизнь человека в сущий ад.

ВОПРОСЫ

В саду гуляли папа и сын. Лица у обоих очень серьезные. Видно: разговор мужской. Папа все время курил трубку и хмурил брови, сын задавал вопросы. Они присели на трухлявую лавочку под старой яблоней и замолчали. Вдруг сын спросил:
- Папа, а правда, что Наполеон был плохим человеком?
- Сынок, я же тебе говорил, что это был скверный человек. С таких людей нельзя брать пример.
Через некоторое время сын опять:
- Папа, а правда, что Наполеон страдал манией величия?
Папа надолго задумался. И через две минуты выдохнул:
- Да, сынок. К сожалению. Это у нас наследственное.

ПЕРЕПУТАЛ

Всегда Софья играла на скрипке, а Игорь пил водку.
Но однажды к ним пришел друг Зовский.
Давно он уехал жить в Австрию, но неожиданно вернулся.
Что тут началось! Шампанское, музыка, оливье!
Когда наступила ночь, вдруг выяснилось, что это вовсе не Зовский, а совсем другой, незнакомый, мужчина, неприятный, дурно пахнущий и злой.
Оказалось, что он просто перепутал номер квартиры и попал к Софье и Игорю.
Он вежливо извинился, схватил свою пыжиковую шапку и ушел.
Софья начала играть на скрипке, а Игорь стал пить водку.

ОБ СТЕНУ ГОЛОВОЙ

Людмила вернулась домой из магазина и застала своего мужа Виктора бьющимся головой об стену. Голова, касаясь бетона, издавала громкий глухой звук. Виктор стонал.
Людмила запричитала и кинулась к мужу, бросив набитые продуктами сумки. Ими тотчас же заинтересовался жирный кот с розовым бантом на шее.
- Витенька! Витенька! Что случилось? Что с тобой? - верещала Людмила, пытаясь оттащить Виктора от стены. А он, держась за шкаф и упершись ногами в пианино, продолжал биться об стену. По его лицу текла кровь, брови вздулись, лоб превратился в кровавое месиво. Людмила плакала и кричала. А тем временем кот, громко урча, пожирал сардельки.
_ Дурак, я дурак! - проговорил Виктор и со всей силы врезался в стену. Окровавленными руками он рвал волосы, царапал шею и грудь. Людмила, потеряв последнюю надежду, лежала на кровати и тряслась в беззвучном плаче.
Кот принялся за пакет с вермишелью - хрустел и мурлыкал.
- Ы-ы-ы! - заревел Виктор и упал на пол.
- Витя! А! Витенька-а! - завопила Людмила и бросилась обнимать мужа, бить по щекам и трясти. Тот лежал без чувств с опухшим лицом и закрытыми глазами. "У него, наверное, сотрясение мозга. Надо вызвать "Скорую",- проговорила Людмила сквозь всхлипывания и шмыганье носом.
- Не надо "Скорую",- подал голос кот, - Пусть умирает. Я его съем потом.
- Сволочь!- рявкнула Людмила и запустила в кота подвернувшийся под руку портфель. Кот прижал уши, недовольно мяукнул и завертел хвостом.
Тут Виктор поднял голову и просипел:
- Правильно Барсик говорит. Пусть умру. Так мне и надо Дурак, я дурак!
И немного помолчав, завыл. Людмила сидела с открытым ртом, словно окаменевшая. Плакать она уже не могла.
Из кухни послышалось икание кота. Он лежал под раковиной, подставив голову под падающие из протекающей трубы капли. Кое-как встала и зашаркала в прихожую вызвать "Скорую". Только она набрала номер, как услышала противный голос:
- Звони, звони! Все равно не успеешь. Пока они приедут, он уже умрет. Подохнет твой Витенька! Сколько это мяса будет!
А в комнате Виктор поднялся с пола и... бился в стену головой.
- Давай, давай!!! Шибче, шибче!- кричал совсем уже развеселившийся кот.
Тут Людмила залетела в кухню, схватила деревянный молоток, откинула его, взяла железный и ударила кота по голове. Тот завопил и обписался. Людмила побежала в комнату и начала бить Виктора молотком по голове, по спине, по рукам. Била, пока тот не затих.
- Дура, я дура! - заорала Людмила и начала биться в стену головой.

РЫЖИХ

В глухой деревне Горохово жил и работал конюх Рыжих. Здоровый такой мужик. Жена у него, дети, все как положено. Пришли в деревню Белые. Он спрятался в погребе. Сидит и думает: «Я вот здесь в безопасности, и мне хорошо. Если выйду, то Белые меня убьют.»
Белые ушли, и Рыжих вылез из погреба. Грязный, небритый, но довольный. Закопал труппы жены и детей на огороде и пошел гулять по деревне. Встретился он с красивой женщиной. Полюбили они друг друга, детей наделали, да вскоре пришли в деревню Красные, и Рыжих опять спрятался в погреб. Так и живет и до сих пор. То вниз, то наверх.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА

У Мичурина всегда были какие-нибудь проблемы.
Вот, бывало, сядет на пень и скажет :
- Да...
Подойдет к нему Ломоносов, положит руку на плечо и молвит :
- Да, друг мой, пора вершить великие дела !
Уйдет Ломоносов, а Мичурин сидит, молчит, но потом как вскочит
и давай по полянке скакать. Подойдет Ломоносов, покачает головой
да вдруг сам пускается в пляс.
Вот напрыгаются они, наскачутся и идут вершить великие дела.

НЕУДАЧНОЕ СВИДАНИЕ

Назначил Николай встречу Наталье. Нагладил костюм, побрился, галстук новый надел. Ромашек у бабушки возле универсама купил. И колечко золотое в кармане сердце греет.
Идет к месту свидания. Настроение хорошее. Улыбается. Но повстречалась ему на пути старая знакомая. Инесса. Плюнул Николай на свидание с Натальей, зашел в гастроном, купил водки, ромашки выбросил.
Сильно напился Николай. Инессу побил, костюм испортил.

ВЗИНЬ

Гнусавый и его соратники по борьбе с неопределенными личностями, такими, как Взинь, шли арестовывать одного и того же человека.
Дело было так. Гнусавый поднял руку вверх и сказал: «Что вы думаете, господа хорошие, что я главный в этой стране? Ан нет! Главное в этой стране, конечно, же мятеж! Мятеж личности! Мятеж души! Мятеж неопределенности, если хотите!»
Его соратники придерживались совсем другой точки зрения, и их пути разошлись. Они пошли арестовывать, а Гнусавый стал неопределенной личностью, такой, как Взинь.

ГРИБЫ

Ниже пояса у него росли грибы.
Каждый день он завтракал, обедал и ужинал
грибными блюдами.
Каждое утро он выливал в трусы ведро воды.
Его жена визжала, встав на колени, и наблюдала за тем,
как тонкие ручейки сбегали по его худым волосатым ногам.
В кармане брюк он носил нож и всегда угощал знакомых
и сослуживцев свежими грибами.
За это его все очень уважали.
Как-то вечером поев супа, он встал из-за стола, но тут
же свалился на пол, захрипел и умер.
Ходили слухи, что отравился грибами.

ГОРОД

Кто и когда выстроил этот город, не знает ни один человек на свете. Люди попадают в него неожиданно. Кто-то остается там жить, обустраивает быт, обзаводится семьей, работой, рожает детей, потом воспитывает внуков и благополучно умирает. А кто-то не может выжить в нем и дня и уезжает навсегда. Этот город стоял, стоит, наверное, будет стоять на земле вечно.
В этом городе всегда идет дождь. Я не помню, чтобы здесь был хотя бы один сухой, теплый день. С того дня, как я тут осел, хожу в мокрых ботинках и сырой, дурно пахнущей плесенью одежде. Даже в квартире моей сыро, холодно и неуютно.
Повернув за угол, я нарвался на Антонину Александровну. Она увидела меня, расплылась в улыбке и протянула свои пухлые руки, чтобы обнять “цыпленочка с золотым гребешком”. Цыпленочек это - я. Так она меня называет с первого дня нашего знакомства.
Цыпленочек - еще полбеды, но где у меня, скажите на милость, дорогая моя Антонина Александровна, гребешок? Дура вы, Антонина Александровна.
В прошлый раз мы встретились в день моего рождения. Она плыла навстречу, тряся телесами. А у меня было такое хорошее настроение. Удалось добыть денег, чтобы достойно отметить праздник. Пришлось Антонину Александровну взять с собой, несмотря на мои неумелые отговорки и жалобы на неважное самочувствие. Весь вечер я провел с ней, пил какую-то дрянную настойку, которую купил, естественно, по ее же совету Антонины Александровны. Меня, конечно же, тошнило. Она бегала вокруг меня, квохтала, охала и причитала. Мне хотелось встать и залепить ей в ухо. Но я, свернувшись калачиком, заснул, а наутро очнулся с дикой головной болью и онемевшей рукой. Вот такой получился День рождения.
Вечером следующего дня она встретилась мне опять. С грустным лицом и скорбью в голосе она сказала:
- Не хотела тебе вчера говорить. Не хотела расстраивать, портить тебе праздник... Словом, так получилось... Ты только не переживай... Заведующий библиотекой Юрий Игоревич попал в аварию, и ему ампутировали ногу и правую руку. Еще вытек глаз. Сейчас он в реанимации в очень тяжелом состоянии. Ой, не знаю, чем все это закончится!
Я, конечно, выпучил глаза, заохал и затоптался на месте, а сам подумал: “А какое мне, собственно, дело до этого Игоря Юрьевича? Кто он мне такой? Ну, пили пару раз в одной компании, ну, передавал он для меня редкие книжные новинки. Кто он мне? Никто. И какое мне дело до его здоровья? Никакого. Да, жаль человека. Хороший был человек. Почему был? Есть! Есть на свете хороший, просто прекрасный человек - Игорь Юрьевич, заведующий библиотекой. Честь и хвала ему и его делам! Это Антонина Александровна познакомила меня с ним и думает, что мы с ним друзья. Да пропади они пропадом все вместе со своей псевдоинтеллигенцией: “Ой, культура погибает! Ой, русская литература на краю пропасти! Ой, Валентина Распутина гнобит власть! Ой, ой, ой! Чушь!» Ничего подобного! Посмотрите вокруг, внимательно посмотрите и увидите, что далеко не так. Вам только кажется. И вообще, Антонина Александровна, прежде чем говорить о подобных вещах, вам следовало бы заменить свои золотые коронки на передних зубах на какие-нибудь поскромнее, и тогда ваши речи будут звучать несколько убедительней. Ведь пока слово вылетает из вашего рта, оно успевает покрыться золотой пылью, сыплющейся с ваших зубов. И тогда это уже не слово, а набор зомбированных букв”.
Все это я, конечно, проговорил про себя, так как сказать подобное в лицо Антонине Александровна не мог никак. Боялся.

И вот я снова встретил ее. Так, на всякий случай, я опустил глаза, вовсе не надеясь на то, что она меня не заметит. Я давно свыкся со своей горькой участью - быть ее собеседником.
Чертов городок! Каждая собака знает тебя, твой распорядок дня, твои мечты, планы и мысли. Особенно такая собака, как Антонина Александровна.
Ей все можно, ей все дозволено. Издеваться над молодым человеком, забивать ему голову своей трескотней. Это - она, ее делишки.

Антонина Александровна, увидев меня, широко расставила руки и зашипела:
- Иди ко мне, мой цыпленочек! Иди, я потреплю твой золотой гребешочек!
Я был на грани: “Блин, опять гребешочек! Какой гребешочек - в пол черепа лысина! Где гребешочек?!”
Мы остановились. Сверху на нас падали капли ледяного дождя.
- Кротов выпустил сборник хокку, Чернова напечатали в “Современнике”! Ты слышишь, нет? Этого кретина убого! Идиота Чернова! Что ты, цыпленочек, доигрался? Говорила я тебе? Говорила, отвечай? Надо же было подсуетиться! - выпалила, как из пушки, она.
И тут впервые за долгое время во мне проснулось чувство полного безразличия ко всему происходящему вокруг. Захотелось бежать прочь от Антонины Александровны, прочь из этого города. Города вечной грязи, дождей и луж. Я думал: “ Может, уехать далеко-далеко? В вологодские леса! Ходить за ягодами, ловить рыбу, охотиться на медведя? Здорово!” Я замечтался и совсем забыл про Антонину Александровну, пошел быстрым шагом, а она бежала за мной и орала:
- Ты куда поперся? Цыпленочек! Остановись, больной!

Прохожие удивленно смотрели на все происходящее, некоторые смеялись.
Она потеряла меня из вида. Я зашел в телефонную будку и набрал номер Лили. На том конце провода послышалось: “Извините за срыв соединения. Позвоните, пожалуйста, позже”. Вот так всегда! Всегда срыв! Нервный срыв! Технический срыв! У кого как. Мир смертельно устал. А люди его тревожат, срывают с него одежду, укладывают в свою постель. Все люди, и Антонина Александровна - в первых рядах. Так она еще в эту постель и меня тянет.
А Лиля сейчас сидит дома и ждет, что я позвоню. Вот теперь уже злится, наверное, думает, что загулял где-то в тошниловке какой-нибудь или по девкам пошел. А я не виноват в том, что к ней совершенно невозможно дозвониться - то срыв какой-нибудь, то соседка по телефону про засол огурцов трещит. Я вообще не понимаю, как у них на огородах что-то вырастает. Ведь дожди идут круглый год. Даже зимой вместо снега - дождь.
Я зашел в кафе, подошел к стойке и сказал:
- Дайте мне выпить что-нибудь.
Мне так хотелось скрасить этот несчастливый серый день. Девушка улыбнулась и торжественным голосом сказала:
- Рекомендую! Супер-коктейль “Антонина”! Фирменный коктейль нашего кафе!
Ничего себе скрасил день! Сразу всплыл образ Антонины Александровны. На душе стало гадко. Все в этом городе не так! Хотел экзотики? Здесь такие вещи не проходят! Все закономерно - люди, живущие здесь, все подчинили своей власти. И экзотика, и серые будни - все одинаково. Не сказав ни слова, я бросился прочь.
Погрузившись в грустные мысли, я добрался домой. На этаже меня уже ждала Антонина Александровна. Я остановился напротив нее и зло прохрипел:
- Чего надо?
- Цыпленочек, куда же ты убежал? Я и не знала, где тебя искать. Думаю, пойду к нему домой. Все равно ведь придет. Подожду. Мне сегодня спешить особенно некуда. Что ты такой злой? Случилось что-нибудь?
- Чего надо? - повторил я.
- Чего? Чего? - передразнила меня она. - Что заладил одно и то же? Открывай дверь, принимай гостей. Чего стал, дуб?!
Я хотел сказать ей что-нибудь плохое, пошлое и обидное, но тупо повторил:
- Чего надо?
- Слышишь, ты, чмо болотное! Ты чего это так разошелся? Что ты себе позволяешь? Я тебя из говнища хочу вытащить, в люди пробиться тебе помогаю, а ты со мной так?
Я побежал вниз по лестнице. Антонина Александровна сыпала мене вдогонку матерщиной и грозилась меня прикончить.
Я выскочил из подъезда и чуть не сбил с ног Лилю.
- Ой, я а я к тебе. Что случилось? Куда ты? Что с тобой? - взволнованно залепетала она.
Я замахал руками, что-то промычал в ответ и побежал дальше. Я бродил под дождем весь вечер и пришел домой, когда уже совсем стемнело.
Я зашел в подъезд, и мне показалось, будто кто-то стоит в лестничном пролете и смотрит на меня. Я остановился и начал вглядываться в темноту. Как мне хотелось, чтобы это была Лиля. Я, гуляя, довольно быстро остыл после перепалки с Антониной Александровной и мне стало не хватать Лилиной нежности и улыбки. Что же это я? Зачем так ее обидел, пролетел мимо, не сказал ни слова?
Чем дольше я смотрел в темноту, тем сильнее во мне нарастал страх. Теперь уже и Антонина Александровна со своим “цыпленочком” годилась мне в попутчицы до двери моей квартиры. Если бы это она стояла в темноте! Если бы!
Воображение разыгралось вовсю. Мне стало казаться, что огромная каменная глыба медленно спускается по лестнице ко мне. Но, нет, это не глыба, это каменный человек! Единственный красный глаз смотрел на меня со злостью. Железные, ржавые кисти рук клацали, касаясь ступеней и перил.
“Ах, это же город! Этот серый, угрюмый, скучный город! Вот, значит, как ты умеешь перевоплощаться в этакую каменную мерзость и подстерегать меня в подъезде! Мало тебе того, что ты меня стережешь на улице, в троллейбусе, в магазинах, кабаках, в мечтах! Сгинь!” - проорал я.
Но каменная глыба уверенно надвигалась на меня.
- Ха! Не дамся! - крикнул я и нажал кнопку лифта. Мне повезло - двери сразу открылись.
Сидя на кухне, я пил чай и ухмылялся: “Это же надо так перенервничать! Такие глупости причудятся. Город, видите ли... Идиот!”
Утром заявилась Антонина Александровна. Демонстративно швырнула на стол свежую газету.
- Там, на последней странице, твои стихи. Четыре штуки поставили. Скажи спасибо мне.
- Спасибо, - равнодушно ответил я.
- Ну, успокоился? Не будешь больше себя так вести, цыпленочек? Я не понимаю, ты не хочешь стать великим? Если у тебя нет такой цели, ты мне сразу скажи. Что ж, я зря стараюсь, что ли? А, цыпленочек?
- Уезжаю я, Антонина Александровна, - сказал я и сам удивился.
- Куда?! -Антонина Александровна искренне расхохоталась. - Кому ты где нужен? Уезжает он! Катись, катись! Через месяц на коленках приползешь обратно. И вообще, откуда у тебя появились такие рассуждения? Ты о чем думаешь в последнее время? Ты хочешь, чтобы твое место занял другой? Сейчас в литературе столько прохиндеев.Ты же, в конце концов, патриот. А как же национальная культура, возрождение духовных начал в обществе? С такими вещами, цыпленочек, не шутят. Мы взялись с тобой за сохранение чудом уцелевшего и возрождение угробленного в нашей горемычной стране, давай уж не отступать! Да кто, кроме тебя, в этом городе способен написать что-нибудь стоящее? Цыпленочек! Отдохни и принимайся за работу!
Антонина Александровна перевела дух и продолжила:
- Завтра позвоню, узнаю, как там Юрий Игоревич. Ты бы сходил к нему в больницу, проведал. Передал бы врачу какой-нибудь подарок. Или у тебя денег нет? Могу занять. Юрий Игоревич - птица высокого полета. Он нам с тобой еще во многом пригодится. Главное, чтоб не подох.

Но Юрий Игоревич, несмотря на все усилия лучших врачей и ухаживания близких, умер.

Прибежала Антонина Александровна, потная, нахмуренная, вся в заботах.
- Ты, конечно, уже все знаешь? Я заказала у ритуальщиков оригинальные венки от нас с тобой, а тебе надо к панихиде написать что-нибудь. Ну, что-нибудь такое, чтобы сразу сказало о том, какой это был замечательный человек. Что делается, Господи! Какие люди уходят! Какие светлые головы! Не успели мы с тобой, не успели! Я же говорила тебе тысячу раз - надо было раньше думать своей деревянной башкой! Ра-а-ньше! Юрий Игоревич, царство ему небесное, помог бы тебе пробиться, он бы замолвил словечко. У него такие связи были! Такие связи, Боже ты мой! А теперь что делать? Боже, какие люди уходят! Какие люди!

Писать что-либо я отказался наотрез. Антонина Александровна выскочила из квартиры, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка, и из всех щелей полезли тараканы и пауки с выпученными от страха глазами.

Не знаю, чем занималась Антонина Александровна последующие дни. Наверное, хлопотала на похоронах и поминках Юрия Игоревича, но ко мне она не приходила.
Я тоже никуда не выходил. Я обзавелся щетиной, мешками под глазами, написал кучу бездарных стихотворений и абсолютно бредовых рассказов.
Всю неделю меня не покидала мысль о том, чтобы куда-нибудь уехать. Но чем больше я думал об этом, тем яснее понимал, что ехать мне некуда. Нет у меня ни друзей, ни родственников, ни хотя бы мало-мальских знакомых.
У меня есть маленькая квартира, чемоданы рукописей. Есть Лиля, которая любит меня, а я даже не знаю ее фамилии. Так, познакомился с ней чьей-то вечеринке. Был в стельку пьян, чересчур красноречив и домогался симпатичной хрупкой девушки. А потом звонил ей, просто так, для развлечения. Позже смирился с тем, что Лиля у меня есть. Теперь ей хорошо - у нее есть объект обожания, а я жалею ее и не хочу обижать. И последнее, что у меня есть - это город, в котором я живу. Он заставляет меня подстраиваться под него, перегибаться, прыгать выше головы. Каждая, даже самая мелкая, мыслишка о городе причиняет мне головную боль. Будто кто-то вгоняет в мой мозг острые иголки. И так - бесконечно. Только подумал - получи укол! Кыль! Кыль! Кыль! Я разбит.
Только я начал входить в нормальное состояние, оживать, успокаиваться, как появилась Антонина Александровна. Она уселась в кресло и так томно, так противно промямлила:
- Цы-ы-ыплено-о-очек, новый сборничек выпустить хочешь?
Я мужественно молчал.
- Что молчишь? Хочешь или нет? Я почти договорилась. Теперь дело за тобой - нужна рукопись. Отбирай самое лучшее Это должен быть выстрел! Выстрел по вражеским баррикадам! Мы с тобой им покажем, как надо писать. Я им покажу, кто есть кто в современной литературе! Это будет книга в глянцевой обложке, с иллюстрациями, фотографией, факсимиле. Что же ты не радуешься, цыпленочек? Я, между прочим, старалась, бегала, хлопотала, а ты как истукан - стоишь на месте. Хоть попрыгай от радости. Другие бы на твоем месте меня уже зацеловали.

В этот момент я в душе укрыл все и вся, проклинал тот день, когда написал свою первую строчку, выпустил первый сборник, вступил в Союз писателей. Один из моих старинных приятелей говорил: “Для чего нужен Союз писателей? Какие у поэта могут быть союзники?” Мне так захотелось стать слесарем или водителем троллейбуса, иметь дело с железками, делать пять ошибок в одном слове, а к бумаге и печатной машинке даже близко не подходить.
- Мне не нужен никакой сборник. Я больше не пишу. А все, что было написано - будет сожжено мною сегодня же! - выпалил я.

- Нет, дорогой. Если у тебя поехала крыша, то это не значит, что я должна пустить псу под хвост все свои усилия и убитое на тебя время. Нет! Ты что думал, я просто так вызвалась тебе в покровительницы? Наивный мальчик! Давай мне рукопись, сам делай что угодно. Там видно будет. Еще придешь ко мне.

- Забирайте все, что хотите. Все бумаги, архив, книги, журналы. Я разучился читать, писать, думать! Мы вами в расчете! Согласны? Только оставьте меня в покое.

- Идиотище! Ну, дегенерат! Таких я еще не встречала! Это ж надо! Да что ж это делается?! Това-а-арищи! Я еще приеду, - сказала Антонина Александровна и ушла.

Вечером она приехала, свалила в кузов грузовика мешки с моей писаниной и увезла к себе.
Не видел я ее довольно долго. Мы часто гуляли с Лилей. После душных разговоров о культуре Лилин детский, наивный лепет о каких-то бытовых мелочах, ее страсть к сплетням и слухам казались мне самым приятным. Я никогда раньше не замечал, что Лиля - прекрасный собеседник. Я снес в комиссионку печатную машинку.
К моему удивлению, ее купили в этот же день. На эти деньги я купил чайный сервиз и белые шторы на кухню. Квартира как будто ожила. В ней стало светло и уютно. Вместе с вывезенными Антониной Александровной рукописями пропала и та мрачная обстановка, тот нездоровый дух, царивший в моем жилище.
Однажды я увидел на прилавке книжного магазина сборник своих сочинений. Все-таки Антонина Александровна добилась своего. Я взял книжку в руки. Это было толстое, солидное, красочное издание. Моя фамилия и имя были крупно выведены поперек обложки. От пестроты красок рябило в глазах.
Продавец начал расхваливать мне мой же сборник:
- Самое лучшее, что есть на данный момент в современной литературе! Знатоки берут несколько экземпляров - для себя, для знакомых, для перепродажи. Покупайте! Немного дороговато, но книга того стоит. Но я уже не слышал его слов. В груди у меня похолодело - я прочел название сборника. - “Город”. И вдруг из переплета, раздвигая хрустящие страницы, полезла всякая мерзость - черные змеи, летучие мыши, жуки, гусеницы, хлопнув крыльями, выпорхнул грач и заорал:
- Х-х-х-г-о-о-р-р-р-од!
Я швырнул книжку на прилавок и помчался прочь из магазина.
Я пришел домой. Меня ждала Антонина Александровна. Они с Лилей разговаривали на кухне, а в комнате сидел мужчина в красном бархатном пиджаке и с седыми волосами.

Антонина Александровна торжественно произнесла:
- Цыпленочек! Можно тебя поздравить! Первый шаг сделан. Это Ефим Валентинович, познакомься. Большой специалист в области филологии. Знаток! Мировая величина! Пишет рецензию на твою книгу. Он в восторге от твоих творений.
…Теперь я проездом в том городе, где когда-то жил. Приехав на ту улицу, где стоит мой дом, я с радостью увидел, что за окнами моей бывшей квартиры все те же белые шторы, тот же кактус.
Я с улыбкой вспомнил тот день, когда лихорадочно собрав документы, взяв из кубышки деньги и поцеловав в щеку Лилю, примчался на вокзал, купил билет на ближайший рейс и уехал из этого города.
Теперь я тут всего лишь по служебным делам. Какое сладкое слово! Командировка. Еще какой-то час, и поезд умчит мне обратно, далеко из этого города.

В ОЖИДАНИИ ГОСТЯ

Летний жаркий день. Лева сидит на подоконнике и пристально смотрит вниз. Лева только что продал пару своих картин соседу и ждет кого-нибудь в гости. Но никто не приходит.
Лева берет карандаш и рисует толстую женщину, торгующую на улице хлебом. У нее рыжие волосы, фиолетовые губы и большая грудь. Но тут к хлебной палатке подъезжает огромный автобус, и Лева больше не видит женщины. Лева сползает с подоконника, постанывая от негодования и беспомощности.
Леве плохо от того, что не с кем выпить. Самому с собой ему это делать стыдно.
Лева крутит диск телефона, недолго с кем-то разговаривает и в бешенстве бьет аппарат об пол.
Лева ходит по комнате и считает шаги.
Вдруг раздается звонок в дверь. Лева бежит открывать, снося табуретки, вазы, пустые бутылки. За дверью никого нет.
Лева идет к соседу, отдает деньги, забирает свои картины, приходит домой и разговаривает с пустым холодильником, как с живым человеком.

ПЕРВЫЕ МОРОЗЫ

Каждый год с первыми морозами я стучусь в эту дверь. Я неуверенно топчусь на резиновом коврике у двери и сжимаю в руке побелевшие от холода красные гвоздики, завернутые в газету.
За дверью - она. Тяжело дышит, смотрит в глазок, звенит ключами. Щелкает замок, и я тону в страстных объятиях, поцелуях и нежных словах.
Хозяйка квартиры - женщины необыкновенной красоты, которую при первой встрече не заметишь. Она покажется тебе уродливой. Длинный нос, белесые волосы, короткие пальцы с больными ногтями и кожа голубого оттенка.
Всю ночь напролет мы пьем водку, обсуждаем всякую чепуху. Ближе к утру она разбирает кровать, раздевается и пальцем манит меня к себе. Тогда я ее уже ненавижу. Мне хочется домой - я пьяный и уставший.
Но она упертая, как осел, и мне приходится тоже раздеться и лечь рядом с ней. Она дышит на меня перегаром и шепчет на ухо какие-то глупости. Мне очень хочется, чтобы она уснула. Тогда я оденусь, напишу ей записку и убегу.
Но она спать не хочет и целует меня. Мои губы кровоточат.. Я страдаю, виню себя, проклинаю первые морозы. Я слышу, как за окном люди идут на работу. Я завидую им.
И вот наконец я, опустошенный и злой, одеваюсь. Похмелье и желание спать давят стопудовой плитой. Она просит побыть с ней еще. Я что-то отвечаю сквозь зубы, показываю на часы и ухожу.
Я еду в переполненном троллейбусе среди букета утренних запахов и даю себе клятву никогда больше не приезжать к этой женщине.
Но вот приходят первые морозы, и я уже стою на резиновом коврике перед ее дверью, сжимая в руке белые гвоздики.
За дверью - она. Тяжело дышит, смотрит в глазок, звенит ключами.
Щелкает замок, и дверь со страшным скрипом отворяется.

ВЕЧНЫЕ ЕЛИ

Дед Федя скрутил “козью ножку”, кряхтя, натянул залатанные валенки и вышел во двор. Хлопнула дверь, и потянуло холодом. С улицы было слышно, как скулит пес Соловей, как он обрадовался, увидев деда. Егорка лежал на кровати, укрытый одеялом, и представлял, как смешно сейчас Соловей виляет задом, пушистым хвостом-калачиком, прыгает и прижимает уши.
На столе под полотенцем стояла большая тарелка с пирогами. Как они пахли! Дед Федя был мастером на все руки. Табурет смастерить, штаны залатать, борщ сварить - все, пожалуйста! А печь пироги было любимым дедовым занятием.
Егорка всегда чем только мог помогал деду. То лупасил кулаками белую массу теста, то смазывал гусиным пером уже слепленные пироги, макая его в плошку с яичным желтком, и укладывал на противень, приговаривая:
- Это - мне, это - дедушке, это - Соловью.
Но в этот раз Егорка не помогал дедушке. Тот строго-настрого приказал Егорке не вставать с постели. “Так дохтур прописал”, - сказал дедушка и многозначительно поднял желтый указательный палец.
Егорка болел. Он катался на коньках на реке и провалился под лед. Начал тонуть. Вода тянула его под толстенный лед. Черная страшная вода. У Егорки перехватило дыхание. Он никак не мог выбраться - лед ломался под локтями. Хорошо, что с Егоркой был Соловей, и в две глотки они орали так, что их услышали работающие неподалеку мужики и вытащили Егорку. Он так испугался, что ничего не чувствовал - ни того, что ресницы покрылись коркой льда, ни того, что руки и лицо посинели от холода.
А Соловей крутился вокруг юлой и пытался лизнуть Егорку в лицо.
К вечеру у Егорки поднялась температура. Мальчик погрузился в больной сон. Дед Федя просидел у постели внука всю ночь, прикладывая уксусные примочки. Лишь иногда выходил во двор покурить.
Ради такого случая дед разрешил Соловью переночевать в доме, и тот в отсутствие деда стащил со стола кусок хлеба.
Вскоре Егорке полегчало, но он похудел, ослаб, а под глазами появились синие круги. Ему требовался постельный режим.
Дед наколол дров, принес воды и стал разливать по жестяным кружкам чай. Егорка любил дедушкин чай. Только дедушка знал, как заваривать его, какие именно травки класть. Он говорил, что этот чай лечит от всех болезней, даже от самых тяжелых.
Егорка уплетал пироги с капустой и довольно жмурился.
- Дедушка, дедушка, не забудь Соловейчика накормить. Слышишь, как он жалобно за дверью скулит.
Входная дверь сотрясалась под тяжелыми ударами. Это Соловей просил, чтобы его впустили в натопленный дом и всем телом бросался на дверь, выставив вперед лапы.
- Накормлю, накормлю, Егорушка. Он, поди, и корову съест, да все ему мало будет. Прожорливый пес нам с тобой попался.
Так и проходили дни. Поздними вечерами дед, нацепив на нос старые очки, читал газету, качал головой, шепотом что-то считал, загибая пальцы:
- Раз, два, три... Тьфу, ты! Раз, два, три, четыре! Мать честная! - и опять наклонялся к газете.
Егорка любил такие вечера. Тихие, долгие-долгие. Иногда он задумывался над тем, как бы он жил без дедушки Феди, без Соловья. “Лучше вообще не жить”, - думал Егорка, губы его начинали трястись, в носу щекотало. Он понимал, что сейчас заплачет и быстро отворачивался к стене, чтобы его слез не увидел дедушка. Но Егорка любил погрустить в такие вечера. На душе было спокойно и по-зимнему чисто.
Соловей тоже грустил. Лежал в конуре на теплой фуфайке. Положив на лапы мохнатую рыжую морду со смешной бородой. Соловей мечтал о большой косточке или рыбешке, о том, чтобы быть в этот вечер там, в доме, рядом с дедушкой и Егоркой.
Иногда Соловей размышлял по поводу своего имени.
Однажды пес подслушал разговор дедушки с каким-то мужиком, который не мог устоять на ногах. Качался из стороны в сторону. “Больной что ли чем?”- подумалось тогда Соловью.
Дедушка тогда сказал:
- Хорошо теперь в лесу. Соловьи поют!
“ Вот это да! - Соловей от неожиданности чуть не вскочил на задние лапы, но все же залился звонким лаем, - Как это так? Соловьи поют?”
Ему представилась большая свора псов разных размеров и окрасов, вопящая на все голоса. На следующий же день он помчался в лес, избегал его вдоль и поперек, видел зайца, белку, кабана, муравьев, сову, но не одного Соловья. “Брешет, что ли, дед? Не похоже на него”, - подумал измотавшийся и проголодавшийся пес.
Укладываясь спать, дед расстилал постель, ложился, но всегда, Егорка знал уже, вставал через минуту и шел покурить. Дед возвращался, и Егорка начинал канючить: “Дедушка, сказку, сказку. Только взрослую! Про Еруслана, а можно про Игоря”.
И тут начиналось целое представление. Дед начинал рассказывать какую-нибудь историю, входил в раж, вскакивал с кровати, изображал то всадника, то коня, то поганого монгола, Егорка захлебывался от смеха, когда дед присаживался на корточки, щурил глаза так, что оставались лишь узенькие щелочки и тоненьким голоском молол какую-то белиберду.
- Ой, умру, ой, умру! - хохотал Егорка.
Потом они засыпали. И каждый видел свой сон, даже Соловей. Во сне он перебирал лапами, как будто от кого-то убегая. Но Соловей никогда не помнил своих снов, а дедушка и Егорка за утренним чаем рассказывали друг другу, что им привиделось. Они давно договорились рассказывать только правду, “чтобы беды какой не приключилось”, как говорил дедушка.
Иногда Егорка замечал, что дедушка чего-то не договаривает, и сразу уличал его в этом. Дед как-то странно улыбался, прятал глаза и говорил виноватым голосом:
- Да так, стыд один. Не могу говорить такое. Будешь взрослей - поймешь.
Егорка не обижался на деда и сразу же начинал фантазировать, будто дед во сне украл вязанку дров у соседей или поймал маленькую, меньше ладошки, плотвичку, не отпустил ее обратно в реку и теперь стыдится признаться.
Егорка бегал по двору и играл с Соловьем. Он лепил снежки, бросал их псу, а тот ловил их на лету, проглатывал. В животе у него становилось ужасно неприятно. Но чтобы не расстраивать Егорку Соловей продолжал игру и глотал снежки.
Шли дни. Дедушка и Егорка жили спокойной, размеренной жизнью, не причиняя никому вреда даже на словах. Это было как закон. Даже Соловей, беря пример с хозяев, никогда не гонялся за кошками, терпя их подлые выходки. Соловей часто слышал от дедушки о каких-то ангелах. Их описание псу очень нравилось. И хотя он не совсем понимал, чем эти существа прославились, но то, что они белые и чистые, приводило Соловья в восторг. “Как так? - думал пес. - Всегда-всегда белые и чистые? А если на улице грязь и лужи? Не понимаю, но одно ясно - они какие-то особенные”. Однажды Соловей возомнил себя одним из них, но только у себя, в собачьем мире. Ходил по двору важный, медленно переставляя лапы и не виляя, как всегда, хвостом.
Пес думал: “Красивенько звучит: ангел Соловей!” Но хватило его ненадолго, и уже через полчаса он носился по двору, как оголтелый, и играл с Егоркой.
Пришел морозный январь, и с ним - новый год. Его встреча удалась на славу. Егорка еще никогда в жизни не ел столько сладостей. Он жевал все вперемешку: мандарины, грецкие орехи, пастилу, шоколад и зефир. Дедушка постарался доставить внуку удовольствие и устроить настоящий праздник. Специально съездил в город и на заранее припасенные деньги накупил всякой вкуснятины.
Соловью тоже повезло, и он накануне праздника полакомился всласть. Его впустили в святая святых - дом, и он был бесконечно счастлив. Он сидел у стола, преданно смотрел на дедушку, разбиравшего холодец и бросавшего псу мелкие косточки и непригодную требуху.
Соловей наелся до отвала и стал тыкаться засаленной мордой в колени дедушке, настырно желая отблагодарить.
- У, чертяка! - ворчал незло дедушка. - Набил пузень, обжора? Ну, иди, иди на двор. Нечего тут ошиваться.
Соловей низко, почти к полу, наклонив голову и, виляя хвостом, поплелся к выходу, толкнул лапой дверь, а во дворе забился в будку и засопел.
В новогоднюю ночь дедушка и Егорка вышли во двор, развели костер. Дедушка играл на гармошке, Егорка пел песни, которых, несмотря на свой возраст, знал огромное количество. Соловей тонюсенько скулил, как будто подпевая.
Догорел костер, и почти рассвело, когда дед и Егорка, зевая во весь рот, пошли спать. Егорка, не раздеваясь, завалился на кровать, засунул в рот сахарного петушка и мгновенно уснул. А дедушка еще выходил на улицу курить, гремел посудой, а потом раздел внука и сам улегся в постель.
Егорке приснилась сказочная страна. Все вокруг белым-бело - настоящий зимний праздник! По улицам ходят медведи, наряженные в красные юбки, по небу летят карамельные вороны и человеческими голосами поют частушки. Егорка ходит на ходулях, как все в этой стране. Руки у Егорки белого цвета, ладошки в красную горошину.
В сказочной стране Егорка встречает дедушку и Соловья. Егорка изумлен: дедушка бегает на всех четырех конечностях, как собака, а Соловей курит папиросу, засунув лапы в карманы брюк. Дедушка лает и трется об Егорку. Обнявшись с Соловьем, Егорка гуляет по берегу реки, где ребятня катается на коньках, привязав к шапкам и пуговицам разноцветные воздушные шарики. Егорка идет, глубоко задумавшись о странностях этой страны. “Здесь все не так, как у нас”, - думает он. А Соловей ни о чем не думает. Идет, весело насвистывает и плюется в разные стороны. Они заходят в большой ледяной дом, где хозяева их угощают нежным творогом с клубничным вареньем и пирожками. Егорка, увидев на столе пирожки, вспоминает про дедушку, бегающего где-то на улице, и ему становится жалко его. Соловей замечает, что Егорка чем-то расстроен, сует в рот ему шоколадную конфету, и праздник продолжается.
Он кружатся на карусели, едят необыкновенно вкусное мороженое. И кажется, что все это будет продолжаться вечно.
Утром у дедушки из ушей пошла кровь. Комната поплыла перед глазами, закружилась голова, в глазах потемнело. Дедушка едва успел прилечь на кровать, чтобы не упасть.
- Егорка... - просипел дедушка и потерял сознание.
Егорка, ничего не понимающий спросонок, вскочил, подбежал к дедушкиной кровати, увидел кровь и с диким криком выскочил из дома в одних трусах. Соловей увидел испуганного и почти голого Егорку, несущегося босиком по снегу, залаял и бросился догонять его.
Егорка прибежал к соседям и рассказал о случившемся.
Пришел врач с опухшим с похмелья лицом, сделал дедушке укол, грустно покачал головой и ушел.
Весь день соседка хлопотала по хозяйству в их доме. А к вечеру собравшись уходить, сказала, что придет завтра. Егорка подбежал к ней, ухватился за рукав телогрейки и заплакал.
- Не уходите, пожалуйста, не уходите. Вы видите, что дедушка заболел!
Соседка гладила его по голове и молчала.
- Ничего, Егорка, ничего. Мне уже лучше. Полно тебе плакать. Пусть Марфа идет. Ведь у нее у самой - забот полон рот. А мне уже хорошо. Вот рядом сидит бабушка. Хорошая такая, в белом платочке. Лицо такое доброе. Егорушка, вот и мама с папой твои. Мне уже лучше. Все хорошо, внучек, все хорошо, - говорил дедушка.
Соседка странно посмотрела на него, перекрестилась и, не сказав ни слова, ушла.
Егорка выглянул за дверь, позвал Соловья, который только того и ждал, понимая, что в доме творится что-то неладное.
“То-то я вчера себя плохо чувствовал. Думал, что объелся. Прямо нутро выворачивало. А оно вон, значит, как выходит. С дедушкой плохо. Я всегда себя плохо чувствую, когда случается что-нибудь плохое”, - размышлял пес.
Егорка залез под одеяло, а Соловей устроился на полу у печки и уставился в угол, где лежал дедушка.
Спустя несколько недель после похорон Егорка гулял в лесу, хрустел сухариками и думал о том, что ждет его в будущем, в этом пугающем неведомом будущем. Соловей в последнее время совсем распоясался. Сначала утащил у соседей курицу. Перья летали по двору и огороду долго, напоминая Егорке о случившемся.
А на следующий день пес совершил совершенно наглый поступок. В магазине пробрался незаметно за прилавок и стянул селедку, извалял по полу, но есть не стал - оказалась очень соленой.
Егорка был вне себя от возмущения. Лупил Соловья по ушам и кричал:
- Ах, ты, гадость такая! Тебя что, дома плохо кормят?! Ворюга! Позорище! Дедушка бы тебя проучил! Дедушка тебе задал бы! Думаешь, если я маленький, так управы на тебя не найду? Гляди, Соловей, доиграешься! Выгоню, пойдешь к кому-нибудь другому жить. Да кто тебя возьмет? Кому ты нужен такой, без совести. Что уши прижимаешь? Стыдно? Смотри, чтоб это было в последний раз!
Зимний лес был красив. Егорка любовался заснеженными лапами елей, высокими серебристыми сугробами, рассматривал звериные следы на снегу, расходящиеся в разные стороны.
Соловей что-то откопал под маленьким голым кустиком, фыркал, тряся головой. Пес думал, что это что-нибудь съедобное, но, к его большому сожалению, это был полиэтиленовый пакет.
Егорка собрался уже идти домой, как услышал, что кто-то зовет его:
- Егорушка! Егорушка, я здесь!
Этот голос напоминал дедушкин, но был каким-то глухим, сдавленным. Соловей тоже услышал его и навострил уши, настороженно вглядываясь в стену молодых елей напротив. Егорка решил, что ему померещилось, и перекрестился. Но тут по спине его прокатила волна мурашек - кто-то снова позвал его:
- Егорка! Внучек! Я здесь! Не бойся! Это дедушка.
- Что же это? Что же? Дедушка, ау! Ты жив? Ты жив, ответь? - закричал Егорка.
Соловей ровным счетом ничего не понимал в происходящем, испуганно залег в сугроб и притих.
Неожиданно солнце, светившее весь день, пропало за пеленой грязно-серого облака, и посыпал мелкий снежок.
- Иди на голос, Егорушка! Я здесь, я здесь! - доносилось откуда-то из елей. Егорка бросился к деревьям, проваливаясь по колено снег.
- Где ты? Я иду к тебе. Дедушка! Где ты ? Покажись!
- Смотри сюда! Я - здесь. Подойди ближе к елочкам, - отвечал голос дедушки.
- Где, где? Я ничего не вижу.
Соловей от удивления раскрыл пасть и, затаив дыхание, ждал, что будет дальше.
Егорка обнимал маленькое деревце, прижимался лицом к его колючим веткам. Целовал их.
- Егорушка, встань с коленок - промочишь штаны, простудишься. Ну, полно тебе, слышалось откуда-то из веток. - Я это, я. Все люди умирают, но не исчезают. Они всегда рядом со своими близкими, только невидимые. Вот, как я.

- А я, а я, дедушка? - сквозь слезы спрашивал Егорка, обезумевший от неожиданной и странной встречи.
- И ты будешь рядом со мной, но не сейчас, а позже. Много позже. Тебе надо расти, воспитывать Соловья, дарить людям радость.
Соловей, услышав свое имя, растерялся окончательно. Пес не любил таких вещей, которые были за пределами его понимания. “Навыдумывают люди всякой чепухи. Как нормальной собаке все это понимать прикажете? Что это еще такое? Этот дурачок маленький ползает вокруг елки и плачет, а елка, выходит, говорящая! Не могут люди по-нормальному. Что мне теперь делать? Тоже бежать к елке? А зачем? У меня деревья служат только для одного дела. А тут задача. Получается, что дед наш в елку превратился, что ли? Что ж мне теперь пойти и облить ее? Так Егор сейчас такой вой поднимет - подумать страшно”, - Соловей был в крайнем замешательстве.
- Соловушка, иди к нам, - позвал пса Егорка.
“Ой, не доведет это до добра”, - подумал Соловей и осторожно, не спеша подошел к елке.
Егорка обнял одной рукой пса, другой - елку, закрыл глаза и что было мочи заорал:
- Люди! Земля! Солнышко! Слышите меня? Мы снова вместе! У нас все хорошо!
Соловей хотел было залиться лаем, но вместо этого как-то смешно, тоненько пискнул, вырвался из-под руки Егорки и, как юла, закрутился, ловя на ходу пастью серые снежинки.

ВОДЯНОЙ

Я проснулся оттого, что очень хотелось пить. Во рту пересохло. Я пришел на кухню, открыл кран, но вместо воды из него показался человеческий палец.
- Вот те на, - удивился я и закрутил кран обратно.
Я пошел в ванную, но там из крана вылез ... Нет, не палец! Крысиный хвост! Я еще сильнее удивился и подумал: “С чего бы это крысиный хвост? Не люблю крыс. Пусть уж лучше человеческий палец”.
Я вернулся на кухню, и в раковину плюхнулся палец, за ним другой, еще один, потом - ухо и глаз. Когда полезла голова, я испугался и закрыл кран. Но тут же услышал нечто подобное:
- Эй, ты чего?! Открой кран! Елки-палки, гад, открой кран! Голову давит! Больно! Давай, не дури -открывай!
На мгновение я почувствовал легкое головокружение. Я пошел обратно в ванную и только открыл кран, как из него выскочила синяя крыса с наглой рожей. Я схватил ее, забежал в туалет, бросил в унитаз и смыл.
“Не хватало еще у меня в квартире крыс!”, - сказал я сам себе.
На кухне я открыл кран, и в раковину вывалился здоровый мужик, в черных ботинках с налипшим илом и водорослями. Он взял из раковины пальцы, ухо и глаз, ловко приделал их к нужным местам и представился:
- Водяной.
- Очень рад, - ответил я.
- Будем жить вместе, - сказал он.
- С какой такой радости?, - возмутился я.
- С такой, что сейчас позову остальных, они там, в трубах сидят. Хочешь? - парировал он.
- Нет, - совсем испугался я.
- Вот и хорошо, - сказал Водяной.
Водяной стал жить у меня. Теперь я сплю на коврике, доедаю за ним завтраки, обеды и ужины, стираю одежду и чешу на ночь пятки. И каждый вечер, ложась спать. я проклинаю свою судьбу, горько сожалею о том, что она не послала мне вместо этого дурака Водяного какую-нибудь златовласую женщину. То-то б мы зажили с ней!

ЗУБ

- Ы-ы-р-ххх-а! Ы-ы-х-ххх-хь! – реву я. У меня болит зуб.
Хочется лезть на стену.
Я лезу, впиваясь когтями в стену, ломая их, царапая обои, целуя по пути портрет любимой девушки в деревянной рамке.
Бегло вспоминаю, как вешал его. Я был доволен изготовленной собственными руками рамкой. Да и фотография получилась очень хорошо.
Я сверлил дырку в стене с большим удовольствием, вбивал гвоздь, смакуя каждый удар молотком.
Я любил девушку на фотографии, я улыбался, и душа моя пела, и у меня не болел зуб.
А сейчас, целуя пыльное изображение любимой, я не думаю о ней. Я думаю только о больном зубе и корчусь от боли.
Мои нервы сбились в кучу. Они озлоблены, молчаливы, измотаны.
Каждый нервик дёргается, крутится на месте, наступает на ноги соседу, который рвёт на себе волосы и щёлкает пальцами. Все вместе они напоминают компанию психически нездоровых людей.
Моя душа похожа на засохший, выжатый лимон.
Душа и так искалечена бытовыми дрязгами, а тут ещё – болит зуб.
Дупло больного зуба – глубочайший колодец. Возле него стоит сияющий карлик в белом халатике и красном колпаке.
Своей маленькой сморщенной ручонкой он таскает туда-обратно ведёрко с болью. А боли в ведёрке – много-много!
“Эх, взяли!”, - орёт, напрягаясь и краснея, карлик, поднимая ведёрко вверх.
“Ух, полетели!” - выдохнув и выпустив из рук ведёрко, веселится он.
Ведёрко со страшной скоростью летит вниз. Бьётся о стенки колодца и мёртвым тяжелым грузом приземляется на дно.
И так – до бесконечности. Много часов. Много бессонных ночных часов.
Зубы чаще всего болят ночью. Исползав по всем стенам в квартире, выпив мешок анальгина, израсходовав соды и тысячу чайников кипячёной воды, я одеваюсь и, шатаясь от нестерпимой, непрекращающейся боли, выхожу в холодную темень ночных улиц.
До дежурного стоматологического пункта всего несколько кварталов. Но если болит зуб, то этот путь кажется тебе длиною в Великую Китайскую стену.
Мои шаги эхом отдаются в арках домов, подворотнях, подземных переходах. На перекрёстах светофоры, мигая жёлтым глазом, говорят тебе: “Ничего, совсем немного осталось! Потерпи!”.
А карлик, сволочь, не унимается. Он никогда не покидает свой пост. Карлик знает своё дело!
Поставь меня на его место поднимать ведёрко с болью туда-сюда, то я бы бросил это скучное занятие быстро.
Он не из таких. Он знает своё дело до мельчайших подробностей: сколько секунд держать ведёрко в неподвижном состоянии, с какой силой подтолкнуть, чтобы оно летело вниз и определённое количество раз ударилось о стенку колодца.
И вот уже видны светящиеся окна дежурки. На крыльце топчется кучка таких же несчастных, как я.
У меня болит зуб, у них болят зубы.
У меня есть свой карлик. У них есть карлики.
У каждого есть карлик. Мы – братья.
Редко встретишь такое взаимопонимание, сочувствие к человеческому несчастью, как у двери зубного врача.
Но вот я уже выхожу из кабинета, держа у уголка рта носовой платок. Мне уже наплевать на всех, кто топчется в коридоре. Их беда мне до лампочки. Я говорю:
-Не больно. Совсем не больно, - и гордо удаляюсь.

ЕЖИК

Когда я ходил в лес за грибами и ягодами, то увидел, как узкую тропинку, усыпанную сосновыми иголками, перебежал ежик.
По детским книжкам я помнил, что это очень дружелюбные зверюшки. Я подошел поближе, ежик свернулся в клубок, я взял его и посадил в корзинку.
Мне очень хотелось, чтобы моя дочка поиграла с этим колючим лесным жителем.
Ни грибов, ни ягод я не нашел и с ежиком в корзинке отправился домой. Когда дома я посадил его на стол, ежик вдруг стал огромной рыжей собакой. Она злобно зарычала. Я протер глаза, чтобы убедиться, что не сплю.
Тем временем собака превратилась в серого зайца. Заяц дергал усиками и испуганно озирался. Затем он покрылся перьями. Из зайца получился филин. Я остолбенел.
И тут случилось самое страшное. Филин поморгал своими большими глазами и человеческим голосом попросил закурить. Я глупо улыбнулся и полез в карман за папиросами. А филин взлетел и начал больно клевать меня в макушку. Что было дальше, не помню - я потерял сознание.
Когда же я очнулся, то увидел, что на столе сидит ежик. И уже нет никакой собаки, никаких зайца и филина. Я схватил ежика и со всех ног бросился обратно в лес. Я посадил его в высокую траву и побежал домой, на всякий случай путая следы.
Открыв дверь, я ужаснулся. На полу лежала рыжая собака, на вешалке, хлопая желтыми глазами, сидел филин, а на моих домашних тапочках лежал заяц и тихонько храпел.

ГЛИНА

Третьяков много думал. Мысли ему представлялись глиняными колбасками. Вот сидит он и думает. И вдруг откуда-то из глубин мозга показывается кончик глиняной колбаски. Третьяков морщит лоб, хмурит брови, потеет. И чем больше и старательней он думает, тем длинней и толще становится глиняная колбаска.
По улице с ревом проносится автомобиль, заставляя Третьякова вздрогнуть, колбаска рвется на части.
Проходит день. Третьяков ложится в постель, и снова, как по команде, вылезают глиняные колбаски. Третьяков выбирает одну из них. Она начинает расти. Постепенно колбаска прячется за неожиданно возникшую штору серого тумана, и Третьяков не видит ее. Наступает крепкий сон. Утром Третьяков чистит зубы, глиняная колбаска появляется опять. Когда Третьяков выходит их дома колбаска вытягивается на сотни километров и становится очень толстой.
Третьяков работает, а из колбаски начинают расти такие же, но много тоньше.
Проходит какое-то время, в голове Третьякова вырастает огромное глиняное дерево. Бывает так, что какая-нибудь веточка получается больной, уродливой, некрасивой. Тогда Третьяков отвлекается, и веточка прекращается расти, а потом и вовсе засыхает. Так происходит каждый день. Третьяков живет, работает, творит. Третьяков пишет глиняные стихи и картины, ваяет глиняные скульптуры. У Третьякова глиняный дом, глиняная жена и глиняный ребенок.

ЗАМОК

И вот я снова пишу о печали. В памяти вплывает громадный замок, спящий в густом сером тумане. Пусть это воспоминание продлится недолго, совсем чуть-чуть, но пусть это будет сейчас, когда я рад дождю со снегом, лужам, пасмурной погоде, мокрому бревну, на котором сижу, бутылке водки.
Можно зайти очень далеко, если верить словам, сказанным друг другу.
Я смотрю на темные окна чужого дома, на фиолетовый свет фонарей, радуюсь и восхищаюсь ими. Этого мне вполне хватает для того, чтобы еще один день ждать встречи со словом, красотой, добром, еле уловимым во вселенной. Это выше всего на свете. Эта печаль живет во мне и молчит.

УЛЫБКА МАМЫ

Каждый день Алеша, скучая, ждал маму в детском саду. Ровно в семнадцать ноль-ноль она приходила за ним. Мама покупала в магазине пряники или сухари с изюмом, и Алешиному счастью не было границ. По выходным они ходили гулять в парк, кружились на каруселях, играли на автоматах, пили лимонад. Иногда мама покупала билеты в зоопарк. Это доставляло Алеше огромное удовольствие, так как он любил животных, а мама ласково называла его слоненком. Летом они ездили отдыхать в Крым, откуда Алеша привозил кучу разных ракушек, сушеных крабов, камней. Вечерами мама читала Алеше русские сказки, и он, боясь шевельнуться, слушал, а потом засыпал. Мама раздевала его, укладывала в белоснежную постель и целовала.
И вот как-то раз она не пришла за Алешей. На стройке, где она работала, произошел несчастный случай. По пути в больницу Алешина мама умерла.
Красно-белый гроб стоял посреди комнаты на том самом столе, за которым Алеша с мамой встречал Новый год, за которым мама шила, а Алеша рисовал. В квартире пахло цветами и воском. Алеша никак не мог уразуметь того, что мама умерла. Он подставил табурет к столу и начал трясти ее за руку. Рука была холодной. Алеша решил, что мама замерзла, достал из шкафа пуховое одеяло и укрыл ее. И на мгновение мамино лицо озарила улыбка, а комнату наполнил звонкий Алешин смех.

МАРИНОВАННЫЕ КАБАЧКИ

До половины шестого утра Семен не спал. Как сомнамбула бродил по квартире с книгой в руке, пил чай и курил «Беломор». За окном рассветало, но еще слабо, и было темно и неуютно. В доме напротив зажигались окна - люди собирались на работу и учебу, готовили завтрак на всю семью, умывались, брились, гладили одежду и слушали новости по радио. У них своим чередом шла полноценная, здоровая жизнь. День за днем, от праздника к празднику. Пусть в духовном плане она была далека от совершенства, зато эти люди никогда не болели, имели все, что захочется и ни о чем не задумывались. Спали по ночам, днем работали.
За окном дворник гремел лопатой.
Семен с красными воспаленными глазами и шумом в голове залез под одеяло и был готов заснуть, как затрещал будильник. Частички головной боли в один миг разнеслись по всему телу. Семен нажал на кнопку будильника, присел на кровати и закурил. «Теперь не заснуть», - подумалось ему. Семен хотел было пойти на работу, но через минуту его благородный порыв улетучился вместе с папиросным дымом в открытую форточку. Он пришел на кухню, тупо порыскал по пустому холодильнику и достал банку с маринованными кабачками. Если бы хотя бы один человек на свете мог себе представить, как Семен ненавидел маринованные кабачки! Но другой еды у него давно не было, и пришлось есть их. Кривя лицо, он жевал кабачки вперемешку с маринованным чесноком. «Какая дрянь», - проговорил Семен, но все равно ел.
Спустя полчаса Семен вышел купить курева. По улице он передвигался медленно, рассеянно смотря перед собой и не замечая шума утренней улицы - гула автомобилей, лепета ребятни, спешащей в школу.
Он возвратился домой, поел кабачков, запил холодным несладким чаем и завалился на кровать. Обычно в такие минуты заснуть не удается, несмотря на слипающиеся глаза и беспрерывное зевание. Организм и нервы истощены так, что сон уже не спасает. Кажется, что единственный способ почувствовать себя нормально - это умереть. Но такая перспектива явно не устраивала Семена, считавшего себя если не бессмертным, то, по крайней мере, человеком, имеющим шанс стать долгожителем. Его прадед прожил до ста пяти лет, дед - до девяноста восьми, а отцу уже шестьдесят три, а он и в больнице ни разу в жизни не был и ни на что не жалуется.
Семен поймал таракана, взял его за необыкновенно длинные усы и поднес горящую зажигалку. После бессонных ночей Семен всегда был агрессивен и беспощаден. Правда, всегда все свои отрицательные эмоции он выплескивал на тех, кто был слабее его и не мог ответить. Сколько невинно пострадавших кошек, насекомых и бабушек, подметающих лестничные пролеты, было на счету Семена, он и сам, наверное, не мог сказать. Очень много. Ровно столько, сколько и бессонных ночей.
«Оттягивать сон до вечера невозможно - загнусь, - размышлял вслух Семен, - Сейчас заснуть не получится. Тяжело. Очень тяжело. Крайне тяжело. Бедненький я, несчастненький»,
Семен и не заметил, как его голова опустилась на подушку, ноги вытянулись во всю длину кровати, веки стали тяжелыми, как будто в них каким-то невидимым шприцем вкололи жидкий свинец, и веки застыли вместе с ним. Семен заснул.
Лицо спящего Семена было преисполнено умиротворенностью, спокойствием. Невинной ангельской улыбкой. Те, кто хорошо знал Семена, сейчас вряд ли бы узнали его. Уже столько лет с его лица не сходила ужасная гримаса, символизирующая всю безысходность бытия, зло, крайнее раздражение. Даже спящий Семен всегда был хмур.
А теперь ему впервые за столько лет снился прекраснейший сон. Будто бы Семен слышит звон будильника, поднимается с постели, открывает балкон, включает радио и начинает делать утреннюю гимнастику. Затем идет в ванную, бреется до синевы. А на кухне его ждет завтрак - картофельное пюре, кусок белого мяса и стакан яблочного сока. Щеголяя безупречным костюмом, Семен вышагивает по улице и пахнет дорогим одеколоном. Он горд собой и своим положением в обществе. Его уважают, прислушиваются ук его мнению, дарят на праздники огромные хрустальные вазы и золотые авторучки. Семен никогда никого не обижает, всегда добр и справедлив. А с чего ему злиться? Он человек большой в этом мире. У него все есть. И он бы рад был поделиться с кем-нибудь, но справедливости ради не делает этого. Семен считает, каждый в своей жизни должен добиться благополучия своими руками, ногами и головой. Ведь каким он был раньше! Страшно вспомнить. Как можно было так жить? Теперь же, когда он влиятельный человек, ему есть чем гордиться. Он всего добивался сам, переступив через самого себя, через суеверия и условности. Вот она гордость человеческая! Вот он разум всесильного человека! Это - Семен!
Семен очень любит поучать знакомых: «Да я одними кабачками маринованными питался! Жрал их каждый день - утром кабачки, в обед кабачки, вечером - опять кабачки! Мне жить не хотелось. По ночам, как дурак, не спал - все думал, почему я такой несчастный. Книжки разные умные читал, еще думал, что тоже так могу. А попробовал - фиг с маслом! Забросил и писанину. Живу себе - нормальный человек, здоровая частичка общества. Не знаю никаких бед.
При этих словах, прозвучавших из сна, Семен недовольно перекривился, перевернулся на другой бок и уткнулся носом в подушку.
Семен из сна продолжал: «У меня иногда по полгода женщины не было. На стенку лез. А потом не стал я их искать, а они дежурят у меня в подъезде, все поджидают меня, караулят. Бывает от соседа по балкону к себе в квартиру пробираюсь - лишь бы не попасть в их лапища. А все потому что по-другому к себе относиться стал. Наплевал на всех, о себе заботиться стал.
Нестерпимо хотелось в туалет - Семен проснулся. Он сразу не понял, что все это ему приснилось и поэтому еще какое-то время сидел с важной миной на лице, вжившись в роль героя своего сна.. А когда до него дошло понимание того, что он - всего лишь Семен, которому была дана возможность увидеть хороший сон, и что ничего в его жизни не изменилось, что придется опять идти на кухню и есть маринованные кабачки, так как после хорошего сна у любого человека прорезается отменный аппетит, а у вечно голодного Семена - та и подавно.
Жуя кабачки, Семен плакал. Он вспомнил свой сон и задумался: «А может, правда, взяться за себя? Физкультура, работа до седьмого пота, личная гигиена, новые знакомства. К чертям собачьим всякую философскую возню в мозгах! Буду всемогущим, богатым. Нет. Не потяну. Я слабый червяк. Рахит. Проспал весь день - бессонная ночь обеспечена - поздравляю!»
Но все же Семен решил попробовать. Раз уж заснуть ему не удастся , то говорить о том, что «с завтрашнего утра начинаю новую жизнь» было бы бессмысленно - утра то не будет, бессонный марафон. Но все же было решено прямо с утра бросить курить, пойти на работу, посетить парикмахерскую, занять денег и лечь спать в девять часов вечера.
Всю ночь, до половины шестого утра, Семен бродил по квартире с книгой в руке, пил чай и курил «Беломор». Как только из радио донеслись звуки гимна, Семен выбросил папиросы в форточку, книгу засунул в мусорное ведро и пошел бриться. Он смотрел на свое отражение в зеркале, щурил глаза, строил гримасы, напрягал мышцы.
В дверь позвонили. Никто давно не приходил к Семену, и поэтому он удивился и открыл дверь. Пришла, улыбаясь во весь золотозубый рот его мама и прямо с порога начала вытаскивать из сумки гостинцы. Потом она велела Семену отвернуться, чтобы она достала, по ее словам, самый главный подарок для сына. Сюрприз! Семен не был рад визиту мамы. Был нахмуренный - бессонная ночь давала о себе знать, и агрессия нарастала в нем. Семен сжал кулаки, сдерживая свой гнев. Когда мама скомандовала «поворачивайся», Семен повернулся и чуть не свалился на пол без чувств, увидев мамин подарок - та со счастливым лицом держала в руках трехлитровую банку маринованных кабачков!
Семен сделал страшные глаза, с отчаянным криком вырвал банку у мамы, бросил на пол. Кабачки разлетелись по всей кухне. Семен упал на колени и стал хватать их и запихивать в рот. Он глотал, не жуя, давился, кашлял и мычал. Мама, опешившая от выходки сына, стояла и не знала, что ей делать - то ли вызывать психушку, то ли самой грохнуться в обморок. А Семен с набитым ртом ползал по полу и жадно слизывал рассол. Он изрезал руки и губы битым стеклом. Он хватал окровавленными руками кабачки, пихал в рот, тараща глаза. Потом Семен кинулся к мусорному ведру, вытащил книгу и стал рвать ее в клочья. Выдранные страницы плавали в лужах рассола.
«Ха-ха-ха! Мамочка! - заорал Семен, - Угостишь сыночка папироской? Папиросочкой сыночку угостишь?!»
Слезы текли по щекам. Семен потерял сознание и мешком свалился на пол.
Очнулся он в чистой постели. Вокруг было тихо и спокойно. Семен поднял голову и осмотрелся. Небольшая комнатка, отделанная деревом была похожа на больничную палату - тумбочка, стул и кровать, на которой он лежал. Семен подумал: «Теперь начнется новая жизнь. Здесь я всемогущ. Силен. Быть может, буду и богат».

ЧУДО

На кухне свистел чайник. Мы ждали чуда, праздника, смеха. Мы свято верили в то, что это обязательно произойдет, но это не происходило, и мы по очереди впадали в жестокую депрессию. Федор пыхтел папироской, щурясь и мыча себе под нос какой-то знакомый мотив. Я сидел в кресле и листал тысячу раз перечитанную и до смерти надоевшую мне книгу.
Когда я время от времени страдал от обилия мыслей и строчек, приходящих мне в голову, Федор старался не общаться со мной и запирался в комнате. Мы с Федором бросили своих жен, сняли квартиру и уже несколько месяцев жили холостяцкой жизнью. Иногда Федор зверел, изнемогая от моих бесконечных идей, суеты и слов. Временами я бегал по улицам с банкой краски и рисовал на стенах замысловатые фигуры и узоры. Такая жизнь привела нас к тому, что мы стали мечтать о чуде, празднике, или, на худой конец - смехе.
Чайник закипел, и теперь Федор колдовал над ним, обложившись мешочками с травками, корешками, листиками и корочками. Я сидел в кресле и тупо наблюдал за ним. В дверь постучали. Федор замахал руками и зашипел. А я и не думал открывать. Стук повторился. Мы не открыли и стали пить чай.
А ночью мне приснилось, что это приходило чудо.
Утром я страшно ругался на него. Ишь, какое гордое! Если мы с Федором не открыли, значит нужно было зайти попозже. Подождать, пока у нас папироски кончатся. Тогда Федор собрался бы идти за ними. Открывает дверь - там чудо! А было бы догадливей да поумней, так само бы сбегало, принесло бы нам папиросок. А теперь пусть не приходит! Будем ждать праздник.

БАБОЧКА

Яшенька превратился в бабочку.
Яшенька летал по квартире, кружился возле лампочки на кухне и пытался вырваться через затянутую мелкой сеткой форточку.
Яшенька сам затянул форточку сеткой, когда еще был человеком.
Яшенька терпеть не мог насекомых. Комары сводили его с ума. Бабочки, мотыльки и пауки - вызывали глубокое отвращение. А теперь, когда он сам был одним из них, ему было ужасно плохо, душно и тесно.
Когда бабочка Яшенька садился на оконное стекло и наблюдал за тем, как там, на улице, на клумбе распускаются цветы, как жарит солнышко, как, усевшись на ветках рябин, щебечут птицы, радуясь теплой погоде, он задавал себе одни и те же вопросы: “Что принесет мне сегодняшний день? А что будет завтра? А что будет через год? Два?”
Внутренний голос отвечал Яшеньке: “Умрешь ты, конечно же. Жизнь бабочки, мой милый, очень коротка. Намного короче, чем ты думал. Ведь ты не собираешься жить вечно? Побыл человеком, теперь ты бабочка - вот и довольно с тебя. Дай другим пожить”.
Яшенька сидел на герани, стоящей на подоконнике. Ее запах бесил Яшеньку. Он чувствовал, как тошнота подступает к горлу, как в душе вскипает ярость.
Для Яшеньки его собственная квартира стала тюрьмой.
От скуки Яшенька пробовал писать стихи, но ничего из этого не получилось. Где это видано, чтобы бабочки писали стихи?
Яшенька не знал, какого он теперь пола - мужского или женского. А, может быть, он вообще что-то среднее между мужчиной и женщиной?
Яшенька силился вспомнить что-нибудь хорошее из своей прошлой жизни, но на ум ничего не приходило, кроме нескольких подозрительных случаев в его биографии и парочки мерзких поступков.
Яшенька часами рассматривал свои тоненькие лапки и разноцветную пыльцу на брюшке: “Красиво, но не то”.
Как жалел теперь Яшенька о том, что бесполезно прожигал свои дни в человеческой оболочке. Сколько можно было сделать полезного в той жизни! Сколько интересного он пропускал мимо глаз. Даже лестничная площадка, на которой через закрытую дверь он слышал чьи-то шаги, казалась ему самым дивным местом на земле. Как он завидовал людям, которые могут каждый день ходить по земле ногами, разговаривать друг с другом, что-то делать.
Все бы отдал Яшенька за то, чтобы умереть, да, хотя бы умереть, не жить - человеком. Но он понимал, что природу не обманешь, и придется закончить свой земной путь бабочкой, попавшей в паутину или засохшей между оконными рамами.
“Так и буду висеть пестрым пятном в углу”, - горевал Яшенька. Ему хотелось плакать. Он даже не знал, плачут бабочки или нет. Попробовал - получилось.
В Яшеньке вновь заговорил внутренний голос: “Ну что, бабочка? Даже не знаю, как тебя теперь называть то! Бабун, что ли? Или бабоч? Да какая разница! Словом, не долго тебе осталось. Ты хоть полетай напоследок, крылышки разомни. Чего ты их сложил? Так хоть засохнешь, и будет чем полюбоваться. Узоры у тебя такие чудесные. А со сложенными крылышками кто ж тебя заметит? Вот люди въедут в твою квартиру, будут тут жить. А тебя, может, пацан какой на иголку насадит, под стекло, в рамку и на стену. Хорошее украшение получится. Но ты не расстраивайся. Ничего страшного в этом нет. Все там были, все там будем. Тут дело такое. Кто человеком сначала живет, а потом бабочкой, а кто наоборот - сначала бабочкой, а потом человеком. Кому как предписано. А уж если ты с дефектом каким задуман был, так можешь и мокрицей быть или тараканом. Так что радуйся - тебе повезло! Ты - бабочка”.

ЭЛЕГИЯ

Вечерняя аллея была похожа на картину, потрепанную временем. В ее грустных глазах отражалось то, что затмило всю ее прошлую жизнь.
Она шла по желтым листьям, а они так печально смотрели на нее, что, казалось, сейчас заплачут. Но вместо этого листья покорно хрустели под ногами и мялись, превращаясь в кусочки мечты.
Ее необычный смех заставлял всех прохожих оглядываться. В ее руках грелся маленький огонек надежды и веры в то, что завтра все будет иначе.

ДРУГ

Медведь проснулся, как только выглянуло первое весеннее солнышко,
с ревом потянулся, зевнул и вылез из берлоги.
Страшно хотелось есть. Медведь вспомнил, в каком месте он, перед тем как уйти в спячку, припрятал бочонок меда и немного сушеных яблок.
Зверь насытился и теперь облизывал липкую лапу, довольно причмокивая. Вроде бы все складывалось очень хорошо, но что-то медведю не давало покоя, что-то терзало его.
Весна вступала в свои права, и с молодой сосеночки, под которой он сидел, прямо на нос ему падали холодные капли. Ворча, медведь пересел на пень. Солнце начало греть его одеревеневшую за долгую зиму спину. И тут ему стало грустно и одиноко. Медведь заплакал, но тут же опомнился и завертел большой головой, испугавшись, что кто-нибудь увидит его в минуту слабости. Медведю нестерпимо захотелось увидеть кого-нибудь из друзей, и он, хрустя ветками
направился к зайцу. Подходя к его дому медведь почуял неладное.
Из трубы шел дымок, окошки были занавешены узорчатыми шторками,
стекла блестели, дверь была выкрашена в противный ярко-голубой цвет. Медведь удивился. Никто никогда не замечал за зайцем такой аккуратности. Заяц беспробудно пил, и в его доме всегда собиралась чудесная компания.
Медведь постучал. Ему открыла симпатичная особа женского пола,
скривила недовольную мину и захлопнула дверь. Медведь понял, что здесь его больше не ждут, а заяц, попадись ему охотник, предал мужскую дружбу и женился.
Медведь направился к волку. Тот сидел в своей полуразвалившейся избенке на ни разу за долгие зимние месяцы не топившейся печи худой, со слезящимися глазами. Он так намучался за зиму, так наголодался, такие морозы пережил, так навылся, что не узнал вошедшего медведя. Он сходил с ума. Медведь поцеловал его в лоб, но волк никак ему не ответил на приветствие и уставился глазами в пол.
Медведь весь день бродил по лесу, слушал весенние распевки птиц, жевал молодую травку, пил талую воду, пахнущую прелой хвоей. К вечеру его голова гудела, в лапах была слабость, в ушах стоял тихий, приятный, убаюкивающий звон. Медведь обо многом передумал в этот день, многое для себя уяснил. Теперь он понимал, что мучило его утром.
Лес окутывали сумерки. Медведь, еле-еле передвигая лапами от усталости, шел к лосю. Хотя тот еще с детства был его врагом, медведь хотел предложить ему свою дружбу, обнять его, как родного брата, расцеловать его огромную бархатную морду.
Медведь решил, что ни за что на свете не ляжет спать следующей зимой, чтобы не потерять того, кто еще и не был его другом, но уже значил для него больше, чем сладкий сон.
Медведь встал на задние лапы, поднял голову вверх и громко зарычал, спугнув с ветки какую-то маленькую птичку, а из-за зарослей дикой малины появились большие рога, и послышалось тихое, тяжелое сопение.

ПОЖАР

Наш дом сгорел в конце октября. Женщины сидели на обугленных креслах и плакали. Дети время от времени спрашивали родителей: когда все пойдут домой? Вокруг бродили собаки в поисках легкой добычи.
Участковый милиционер противно ухмылялся : добаловались, мол, с огнем, так вам и надо!
Ближе к вечеру его за ноги подвесили на дерево и высекли крапивой.
Мужики, присев на портфели, играли в карты.
Последние угольки перестали дымиться, и наступило росистое осеннее утро.
Мужчины умывались, поливая друг другу из ковшика, глухо кашляли и гудящей толпой шли на завод.

БЕСЫ

Длинная извилистая дорога. На обочине разбитый автомобиль. Чуть дальше - мое воображение.
Старик, согнувшись над мальчиком, пугает его. Но мальчику все равно. Веки его затянуты пленкой, зрачки, как тлеющий костер, вокруг которого водит хоровод толпа женщин. Старшая из них - вдова. На ее красивом лице - тоска, перетертая истерическим смехом.
Старик улыбается, и у него изо рта выползает существо, чем-то смутно напоминающее египетского сфинкса. Старик делится с мальчиком куском гнилого яблока, а свою половину прячет в карман пиджака, от которого исходит мерзкий запах.
Когда-то он был молод и красив. Пел, смеялся, нравился женщинам.
Длинная извилистая дорога. По ней, шатаясь, бредет старик и тянет за собой грязную веревку.

УЖИН

Федор сидел на теплом крылечке и читал газету. Рядом лежала его мама, сумасшедшая старушка. В воздухе пахло жасмином. Федор любил этот запах больше, чем собственную жену. А она любила Федора и целый день торчала на грядках. В доме у них было много чего интересного. Например, их пятилетний сынок. Его всегда били мальчишки. Он любил карамель и воздушные шарики, которые ему дарил дядя Лева, местный дебошир и пьяница.
Иногда Федор смотрел телевизор. Каждый раз он вылетал из дома на улицу и громко кричал. Лицо его становилось пунцовым, и он долго не мог успокоиться.
Федор отложил газету в сторону и погладил по голове маму.
Вечерние мошки облепили потную спину Федора. Он сидел неподвижно и наслаждался запахом, доносящимся из кухни, хотя в воздухе по-прежнему висел аромат жасмина. Федора ждал вкусный ужин.

ПЕРЕСТАНЬ!

Каждую ночь мне снится Бежевый. Он, воспользовавшись темнотой, подкрадывается ко мне, берет под локоток и спрашивает:
- А у тебя есть ключи от сейфа ?
- Нет, - отвечаю я.
- А жаль, - говорит он и исчезает.
Только его фигура пропадает во тьме, является маленький старичок с кривыми ушами. Он говорит:
- Дай, копеечку, сынок, подохну я.
Его наглость меня бесит. Я пытаюсь схватить его за волосы и как следует потрепать. Но он исчезает в аромате тигровых лилий, что растут вокруг моего маленького домика на берегу старухи-Темзы.
- Перестань! - говорю я сам себе. Закуриваю почти высыпавшуюся папиросу и с первой струйкой дыма просыпаюсь

АНГЕЛ

Одно время со мной по ночам происходили очень странные вещи. Представьте, я просыпался и понимал, что стою на всех четырех и лаю в открытое окно или вешу на люстре и дрыгаю ногами. Я испугался, что сойду с ума с такой жизнью. Но не мог ничего поделать с этим. Я решил не спать совсем. Я купил много кофе, обложился длинными, захватывающими романами. Всю ночь пил и читал. Но быстро понял, что лучше сойти с ума, чем умереть от переутомления.
И все это сказки, что есть люди, которые не спят совсем. Может быть, они сильней меня в физической подготовке и еще держатся и не спят. Я уверен, что делают они это по той же причине, что и я. Наверное, их до этого довел страх сойти с ума, когда они в одну прекрасную ночь, очнувшись, увидели, что сидят на газовой плите и вяжут шерстяной чепчик, как я в одну из своих беспокойных ночей. Самое страшное то, что я никогда в жизни не умел вязать да и спиц в руках не держал. А тут смотрю - хороший чепчик получается.
Ходил я к врачу. Тот постукал по коленкам молоточком, померял давление, сказал, что все, что я ему рассказал, очень похоже на лунатизм и отпустил, не вылечив и не успокоив. Я пошел в библиотеку, набрал умных книг, но нигде не нашел того, что могло разрешить мою проблему. Я мучался еще месяц, а потом все само собой прошло. Теперь у меня по ночам все хорошо, сплю крепко, покойно. Ближе к утру ко мне приходит ангел. Он будит меня и приглашает на завтрак. Ангел ставит на стол серебряную чашу с вином, сковородку с картошкой, мы завтракаем и разбегаемся, каждый по своим делам.

СТРАННЫЕ МЫСЛИ

Попав под колеса трамвая, Александр Сергеевич растерялся. Он никак не мог сообразить, что ему нужно сделать в первую очередь. Хотел закричать, но понял, что бесполезно, так как голова его лежала рядом и притворялась спящей.
Хотел помахать рукой кому-нибудь из собравшихся вокруг его тела зевак, но передумал - народ сейчас пошел злой, равнодушный, никто не поможет. Хотел было подняться, но почувствовал страшную слабость в ногах. Мысли путались и улетали куда-то вдаль.
Александр Сергеевич никак не мог понять, что случилось. Почему руки покрыты чем-то липким, почему люди как-то странно смотрят на него, качают головами и расходятся, откуда здесь белые стены ?
Вдруг Александру Сергеевичу стало ужасно холодно. Сердце остановилось.

ВОЙНА

Хорошо, дружно жили Федор и Прасковья. Он работал на заводе, она - учителем в школе. Летом по выходным они ездили к деревню к родителям, зимой катались на лыжах за городом. Они безумно любили друг друга. Они хотели, чтобы у них были дети. Прасковья хотела дочку. Федор, конечно, мечтал о сыне. Но это не суждено было сбыться. Федор ушел на войну. Прасковья выла по ночам, а Федор писал с фронта длинные письма. Прасковья связала для мужа свитер и каждый день ждала его возвращения. В душе она была согласна даже на то, чтобы его тяжело ранило, и он вернулся бы домой навсегда. Пусть без рук и ног, пусть искалеченным, но они будут вместе. Но вышло все не так. Федор наткнулся на мину, и его разнесло в клочья. Узнав о гибели мужа, Прасковья ослепла. Она прожила еще десяток лет совсем одна.
Когда Прасковья умерла, ее дом снесли.
На том свете Федор и Прасковья встретились. Первое время они гуляли, ходили в кино, ездили за город кататься на лыжах. А потом она переехала к нему, и они зажили счастливой, дружной семьей. Теперь Прасковья работала в буфете, а Федор был вором. Прошел год. Прасковья забеременела. Федор ходил счастливым и радостным.
Но однажды, пасмурным сентябрьским утром он ушел на войну. Прасковья выла по ночам. Соседи злились на нее и посылали проклятия в ее адрес. Она мешала им спать.

УДАЧНЫЙ ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СТАРОГО ФОТОГРАФА

Маленький Миша качался на качелях. Его дедушка бегал вокруг, приседал, ложился на землю и фотографировал внука.
Качели противно скрипели, а Миша улыбался беззубым ртом и кричал:
- Дедушка, еще раскачай! Сильней! До самого неба!
Миша заливался смехом. Дедушка даже не заметил, как все произошло, но его внук уже лежал на земле с разбитым подбородком и истошно орал. Кровь стекала с подбородка по шее. Дедушка присел на одно колено, протер объектив и сделал несколько снимков. Потом зашел с другой стороны и щелкнул еще раз.
- Потерпи немножко, Мишутка. Еще парочка кадров, и мы пойдем в больницу. На, вот, платочек,- говорил дедушка.
- Больно-о-а! - вопил Миша.
Дедушка поднял внука с земли, посмотрел на подбородок и сказал:
- А, да тут чепуха. Ничего страшного. А ну не ори!, а то добавлю сейчас!
- Больно!- не унимался Миша, зажимая расквашенный подбородок платком.
В коридоре больницы было много народа. Вышла женщина-врач и пригласила Мишу и дедушку в кабинет. Медсестра хлопотала с инструментами и причитала:
- Вот же ж горе! Вот же ж горе!
- Шить будем, - сказала врач, смазывая пальцы йодом.
Услышав это, Миша хотел было убежать, но медсестра схватила его и ловко уложила на стол.
- Придется тебя его держать. Помогите мне, - обратилась она к дедушке.
Врач зашивала Мише подбородок, а дедушка, переставший держать внука, как только увидел в руках врача иголку, бегал вокруг операционного стола и фотографировал.
- Вот хорошо! Еще кадр! Мишутка сделай лицо повеселей! Так! Вот так хорошо! Замечательно! - захлебывался от счастья дедушка. Вдруг Миша с криком вырвался из рук медсестры, соскочил со стола и выбежал из кабинета с иглой в подбородке. Миша бежал по коридору, а за ним врач, медсестра и дедушка, который на ходу не переставал щелкать фотоаппаратом и кричал:
- Эх, Мишутка! О такой съемке мне и мечтать не приходилось! Ах, сколько крови. Ах, эта иголочка! Мишутка, ежик ты мой! Медсестра споткнулась, упала и разбила колени, продрав чулки.
Дедушка от восторга заверещал:
- Вот это да! Вот удача сегодня!
Он подбежал к медсестре, начал кружиться над ней и фотографировать. А Миша был уже на улице и бежал домой. Врач давно отстала и, тяжело дыша, сидела на лавке.
Дедушка пришел домой. Миша стоял перед зеркалом и рассматривал подбородок. Дедушка подошел, посмотрел и сказал:
- Ничего, до свадьбы заживет. Мишутка, сейчас проявим плен очку, напечатаем фотографии. А подбородок - так, ерунда. Бывает и пострашней. Да не хнычь ты! Дай-ка я нитки и иглу того...,- дедушка щелкнул пальцами и улыбнулся.
Потом он пинцетом вытащил нитки и иглу из Мишиного подбородка, и они закрылись в дедушкиной комнате, которую он называл непонятным Мише словом "лаборатория".